Москва празднует с размахом, чуть уставшая, но не сдающаяся. Четвёртое января — официальные каникулы ещё идут, и город живёт по собственному расписанию.

Ольвир открывает окно. Воздух прохладный. Замирает на секунду — а потом решает выйти. Не с какой-то целью. Просто посмотреть, как дышит Москва. Проветриться. Пройтись. Быть.

Долгопрудный встречает тишиной. Здесь праздник не кричит — он живёт внутри. За шторами — мягкий свет, за дверями — запах еды. Кто-то вышел покурить, кто-то запускает фейерверк во дворе, кто-то просто смотрит в окно.

От подъезда до станции — пятнадцать минут пешком. Тротуары очищены, но не идеально: местами снег, местами лужицы льда, местами песок, забивающийся между пальцами лап. Он идет неторопливо, как в фильме, когда персонаж прогуливается и размышляет. Улицы пахнут солью, бензином, ёлками, выпечкой. Иногда останавливается — не из-за усталости, а в попытке заметить. Почувствовать. Сфотографировать глазами — не сохранить, а чтобы проверить. Да, это реальность. Да, всё вот так. Вот тот же магазин с вечно мигающей вывеской. Вот перекресток, где всегда приходится долго ждать зеленого. Вот тот же барбершоп, который называется «БАРБЭРШОП». Всё на месте. Но чуть дрожит по краям.

Ольвир едет в центр. Неважно куда именно — просто в центр. Туда, где гуляют, где люди, где подают глинтвейн в бумажных стаканах и отпечаток жизни, за который можно зацепиться. Он садится в вагон, первый, у окна. Откидывает капюшон. Смотрит наружу. Проезжает Лианозово. Потом Бескудниково. Парк за окном серый, но не мёртвый. Свет в окнах панелек. Вдалеке — синий купол гипермаркета, как инопланетное блюдце. На табло — название следующей станции, и он проверяет — нет ли снова странностей. Всё нормально. Он глубоко вдыхает, успокаивая себя.

На Савёловской он выходит — игнорирует автобусы и метро. Без нужды, просто потому что может. Город встречает его привычными фасадами, рекламой доставки еды, праздничными декорациями. И тут он чувствует — совсем тихо, на краю восприятия — дрожь. Не сигнал. Не звук. Намёк. Как будто кто-то другой тоже здесь. Кто-то, у кого в глазах — такие же сбои.

Ольвир останавливается у остановки. Рядом — парочка целуется, школьник ест лапшу, водитель автобуса курит, высунувшись в окно. И кто-то смотрит на него.

Поворачивает голову.

Их глаза встречаются. Незнакомец. Молодой пёс. Рыже-коричневый, куртка, шапка, рюкзак на одном плече. Обычный. Слишком обычный. Но во взгляде — отклик. Тот же шум, что неделю назад.

не смотри. не подходи. не — пожалуйста, не подходи. …а если бы подошёл? нет. нет. сейчас отвернётся. просто прохожий. я всё придумал. да? глаза. у него в глазах — та же… помеха? глюк?

Незнакомец едва заметно кивает. Потом поворачивается и уходит, сливаясь с толпой. Ольвир стоит несколько секунд, глядя ему вслед, потом — идёт дальше. Сегодня он просто будет гулять.

Он не выбирает прямой маршрут. Сворачивает в переулки — туда, где тише. Узкие улицы почти пусты. Плотный снег чуть хрустит под лапами, фонари светят оранжево-желтым, витрины — тёмные, магазины закрыты на праздники. Где-то слышны отдалённые голоса, где-то скрип открывающейся двери, но в целом — тишина. Умиротворяющая, спокойная. Он идёт не спеша. Замедляется у углов, задерживает взгляд на окнах, где мигают одинокие гирлянды. 

Цветной бульвар ожидаемо встречает его шумом — громким, но не раздражающим. Музыка, каток, детский смех. Гирлянды над дорогой, толпа у входа в метро. Он проходит мимо, почти не глядя. Слишком громко, слишком плотно, но это — нормально. Это — Москва в январе.

Неглинная ведёт его ближе к центру. Здесь уже заметно больше света, больше витрин, больше людей. Рядом идут семьи, влюблённые пары, кто-то с горячим напитком в руках, кто-то с новомодными чуррос. Машины медленно ползут, гирлянды отражаются в блестящих боках, окнах, мокром асфальте, и всё кажется почти сказочным — но не приторно, а по-новогоднему волшебно.

На Театральной площади оживлённо. Елка, арки, музыка, люди. Всё как положено. Он идёт медленно, стараясь не вглядываться слишком пристально. Не потому что боится — просто… не хочется проверять. Над площадью проплывает привычный полицейский квадрокоптер. Белый корпус, боковая маркировка, глянцевая камера, синие светодиоды. Ольвиру кажется, что он слегка дрожит. Не от ветра. А от — сбоя? Или это взгляд дрожит?

В какой-то момент коптер поворачивает камеру, и его объектив будто бы замирает на нём — на долю секунды. Совпадение? Ольвир делает вид, что не заметил. Не ускоряет шаг. Просто идёт дальше. Но спиной ощущает этот взгляд.

Он отвлекается — и взгляд цепляется за вывеску на стекле кафе. Надпись отражается дважды, лишним слоем — где-то в глубине. В отражении, среди гирлянд, возникает слабое свечение: #infernaldescent. Почти невидимо. Неон? Или глюк в глазах?

На следующем повороте — табло. Электронная реклама, как обычно: скидки, QR-коды, азиатский фастфуд. Но когда он смотрит чуть дольше — пиксели уводят взгляд в сторону. На миг возникает нечто — чужое, как будто скомпилированное из других символов. Он не успевает прочитать. Только ощущает… привкус. Металлический. Как от крови.

Люди не замечают. Улыбаются, греются у ларьков, выкладывают сторис. У прохожего в руке — смартфон. Экран гаснет — и в этот момент Ольвира пробивает холод: будто тот телефон — не устройство, а пустота. Дыра. Место, где должно быть что-то — но его нет. Он моргает. Выдыхает.

Ничего не происходит. Всё как обычно.

Над толпой — флаги, подсветка, новогодние украшения. Исторический музей подсвечен золотом, а башни белого Кремля — зелёным и алым. На Красной Площади просторно, воздух холоднее, чем на улицах. Обычная суета праздника: у ёлки фотографируются, у катка раздаются крики, на выходе из ГУМа толпятся люди с тёплыми напитками и пакетами. Вся площадь — как открытка, которую ещё никто не успел испортить.

Он проходит мимо собора, спускается к Большому Москворецкому мосту. Смотрит на парк Зарядье. Подсветка из гирлянд и ламп скрыта лёгким паром — от влаги над рекой. Москва-река не замёрзла до конца: ледяная корка тянется вдоль берегов, прозрачная, с разводами, кое-где просвечивается вода. По центру — медленно плывёт прогулочный катер, увитый огнями. Палуба — почти пустая, несколько человек в капюшонах стоят у борта. Катер осторожно раздвигает редкие льдинки, будто не хочет ничего потревожить.

Останавливается у перил. Ветер с воды — сырой, со слабым запахом металла и чего-то электронного. Он не вслушивается. Просто стоит. Над водой — еще один квадрокоптер. Не служебный: без маркировки, без мигающих диодов. Чёрный корпус, чуть больше обычного. Он висит в воздухе между мостом и водой, не двигаясь, словно наблюдает. А потом уходит под пролёт моста — и исчезает. Для прохожих — будто ничего и не было.

Ольвир идет дальше, на остров Балчуг. Тут богатство и блеск фасадов отелей, лофтов, элитных клубов, яхтенных стоянок на обводном канале. И в то же время — неформалы на Болотной площади, под пристальным надзором серого автозака. Возле — двое гвардейцев в серо-красном, лениво курят и обсуждают футбол. Ольвир проходит мимо, почти не замедляясь. Он замечает: на стене, почти незаметно, чёрным маркером — #infernaldescent. Не бросается в глаза, западает глубоко в память. Где-то за спиной снова гудит коптер.

Дальше — Крымская набережная, парк Музеон с замерзшими художниками, отличающимися от скульптур в парке только кружками с горячим чаем. Справа из воды торчит монумент Инженеру Адмиралтейства — острые линии, рельефная спина, морда, похожая на нос корабля. Он кажется живым, если смотреть достаточно долго. Особенно в этот час — в вечерней подсветке, когда ржавчина на швах похожа на вены.

После моста начинается парк, очень знакомый Ольвиру, он проводил здесь каждые выходные после переезда в Москву. Металлические арки, старый модерн и новые указатели. Центральный Парк Культуры и Отдыха имени Константина Мельникова — на изогнутой стальной арке, стилизованной под тридцатые. Пространство растянуто, как анаморфный кадр, свет от фонарей тёплый и мягкий, дорожки покрыты утоптанным снегом, скульптуры из прошлого века слегка обледенелые. Кто-то катается на медленных ретро-каруселях. Вдали играет лёгкая джазовая аранжировка новогодних песен. Здесь тихо и спокойно, как в ностальгических фильмах времен империи.

Ольвир покупает стакан горячего глинтвейна, находит свободную лавочку на набережной, закуривает. Сквозь сигаретный дым здания на противоположном берегу кажутся дрожащими эфемерными призраками. Ольвир прищуривается, в одном из окон вспыхивают смертельно-синие пиксели, собираясь в печальный смайлик. Переводит взгляд на реку — над редкими катерами всплывают иконки: инста, музыка, контактик — выглядят странно-уютно в восьмибитном стиле.

я уже видел хуже. если всё ограничится смайликами и иконками — жить можно. а если это реклама? ну типа… таргет на шизу. персонализированный баг.

Глубоко затягивается, смотрит в низкое небо, потом на набережную. Смартфоны в карманах и руках прохожих стробят сигналами. У одного — зеленые прохладные пакеты сообщений в ЧоКак, у другого — густой фиолетовый стрим с запахом специй, у третьей — в плотном сладком потоке семейного чата мерцают красные искры «импортозаместительного» мессенджера. Парочка пытается сделать селфи — автофокус капризничает — Ольвир задерживает взгляд, данные будто утекают в ледяную дыру в пространстве. Слышит жадный шепот, превращающий каждый пакет в однородную жвачку нулей и единиц, присосавшийся к системному сокету камеры. Тянется туда, ощущение — будто коснулся мягкой шершавой чешуи, под которой пульсируют органы. Цифровой демон отпускает смартфон и прилипает к любопытному Ольвиру, тот испуганно отталкивает — демон исчезает с оглушительным визгом.

Сознание проясняется — парочка радуется успешному селфи, прохожие продолжают идти, пить, разговаривать — никто не заметил даже этого потустороннего вопля, от которого шерсть встает дыбом, а когти впиваются в ладонь.

что это было? я.. я ни хрена не понимаю. эта штука была похожа на мои глюки, но такая реальная. никто же даже ее не видел? и не слышал визгов? нет, кто-то смотрит. с того берега. кто это? красная куртка, серые штаны. далеко, не вижу деталей. он машет? показывает? зовет?

Ольвир поднимается со скамейки, поскальзывается, чуть не роняет стакан с глинтвейном. Фигура на противоположном берегу уже удаляется к Пушкинскому мосту. Ольвир снова концентрируется — окружающее покрывается четкой сеткой отметок — эта фигура исчезает, растворяясь в потоках сигналов. Ольвир идет в ту же сторону — к мосту. Навстречу прогуливающиеся горожане, шумные компании, загородившие собой всю набережную. В ушах гулко стучит сердце.

Когда он добирается до Пушкинского моста — фигура уже на этом берегу, и как будто даже не приблизилась. Ольвир торопится вслед, пытается догнать, уворачивается от медлительных прохожих. Красная куртка незнакомца все так же маячит впереди на грани различимости, кажется, он чувствует этот запах — нейлон, черный перец, озон статики. Ускоряется, почти бежит. На морду налипают плотные хлопья начинающегося снегопада.

Нескучный сад остается позади, Андреевский мост, небоскребы Академии Наук, монастырь. Красная куртка легко просачивается сквозь небольшую толпу туристов у сверкающего моста-станции метро, потом сворачивает в сторону, на небольшую тропинку, вверх по склону Воробьевых гор. Вокруг все в белой пелене снега, звуки становятся глухими, теряют значимость. Остается только запах перца и озона. До красного пятна незнакомца уже, кажется, можно просто дотянуться — и он неожиданно исчезает за поворотом тропы. И его запах тоже обрывается.

Ольвир недоуменно оглядывается, тяжело дышит после непривычной почти-пробежки, в боку колет, нос щиплет холодным воздухом. Вокруг стена снегопада и столбы деревьев. Неожиданно возвращается ощущение — как несколько месяцев назад, на ночной стоянке у реки — будто все вокруг нереальное.

Вдруг — хлопок, резкий удар в спину, между лопаток. Сразу же второй — в затылок. Резкий запах озона. Ольвир летит вперед, мордой в снег. Мышцы сводит судорогой, он падает в бесконечный тоннель из черноты и огненных молний.